Так похожи или нет?

Мы начали книгу с дерзкого, нарочно заострённого тезиса: демократию и диктатуру отличает только способ прихода к власти, а дальше их механизмы совпадают. Пройдя через тринадцать глав и сто с лишним лет мысли — от сицилийца Моски до шведского проекта V-Dem, — мы можем наконец ответить на этот тезис честно. Не «да» и не «нет», а точнее.

Что подтвердилось — и подтвердилось с упрямой настойчивостью, у самых разных людей, в самых разных странах и эпохах, часто не знавших друг о друге?

Подтвердилось, что любым большим обществом правит организованное меньшинство. Не из-за заговора, не из-за злодейства конкретных правителей, а из-за простой механики: организация всегда побеждает рассеянное большинство. Это увидел Моска в истории, Михельс — в немецкой партии, Миллс — в американских корпорациях, Джилас и Восленский — в советской номенклатуре, Гиленс и Пейдж — в холодных цифрах американской статистики. Слишком много независимых свидетелей, чтобы счесть это случайностью или идеологическим преувеличением.

Подтвердилось, что после прихода к власти разные системы сходятся в устройстве. Бюрократическая машина (Вебер). Слой управляющих, держащих реальные рычаги (Бёрнхем). Сросшиеся верхушки бизнеса, армии и государства (Миллс). Закрытый привилегированный класс, владеющий не вещами, а должностями (Джилас, Восленский). Под разными, порой враждебными знамёнами — поразительно похожая планировка.

Подтвердилось, наконец, и цифрами: даже в образцовой демократии желания богатых предсказывают политику лучше, чем желания большинства.

Но — и без этого «но» книга была бы ложью — на тех же тринадцати главах мы видели и обратное.

Степень власти элиты — не намертво заданная константа, а переменная. Профсоюз типографов десятилетиями оставался по-настоящему демократичным (Липсет и компания). Множество конкурирующих групп может в сумме давать не олигархию, а полиархию (Даль). Даже самые громкие цифры про «всевластие элиты» при ближайшей проверке пришлось смягчить (Башир). А V-Dem показал измеримую, огромную разницу между странами по тем самым признакам — независимый суд, свободная пресса, реальная сменяемость, — которые и отделяют живую демократию от подделки.

Сложите всё это — и вот честный итог, который я предлагаю вам вместо простого «да» или «нет».

Демократия и диктатура и вправду сходятся в одном глубоком смысле: обеими правит организованное меньшинство через бюрократическую машину, и это меньшинство всюду склонно беречь прежде всего собственное место. Это правда, и от неё не отмахнуться. Но расходятся они в другом — и расходятся не косметически, а с огромными последствиями для жизни обычных людей: в том, можно ли это меньшинство сменить без крови; есть ли работающие механизмы, не подконтрольные ему самому, чтобы его одёрнуть; реальны ли независимость суда, свобода прессы, конкуренция за власть.

Иными словами: способ прихода к власти, с которого мы начали, — вовсе не косметическая мелочь, как могло показаться вначале. Он во многом определяет, выстроится ли потом та самая конкуренция элит, отсутствие которой и есть настоящее, не выдуманное отличие диктатуры от демократии. Планировка зданий действительно похожа. Но в одном здании жильцы могут сменить управляющего, а в другом — управляющий может выселить жильцов. И это, как ни крути планировку, совсем не одно и то же.

Вернёмся к образу из четвёртой главы — к гребцу против течения. Теория элит сто лет доказывала, что течение есть и оно всегда тянет к власти немногих. Это правда. Но из правды о течении не следует, что грести бессмысленно. Демократия — это не отсутствие течения. Это лодка, в которой гребут, зная про течение, и именно поэтому не сдаются ему. Понимать, что демократия несовершенна, и всё равно её беречь — помните, с этого парадокса Моски мы начинали? — это не наивность. Это, может быть, единственная честная позиция взрослого человека, который заглянул в оба здания и всё-таки знает, в каком из них хотел бы жить.