Глава 9
Джилас: человек, который описал клетку изнутри
Все наши прежние герои смотрели на власть со стороны. Моска и Парето — из профессорского кабинета. Михельс — сквозь щёлку, проникнув в чужую партию наблюдателем. Миллс — глазами критика-социолога. Но герой этой главы власть не наблюдал. Он сам был властью — а потом сел в тюрьму за то, что рассказал о ней правду.
Милован Джилас вступил в Коммунистическую партию Югославии в 1932 году, в двадцать один год, когда за это сажали. Он прошёл подполье, тюрьмы королевской Югославии, а в войну стал одним из вождей партизанского движения рядом с Тито. После победы коммунистов он поднялся на самый верх: член Политбюро, один из ближайших соратников и заместителей Тито. Почти двадцать лет он провёл внутри той самой верхушки, о которой потом напишет. Он не подглядывал в клетку снаружи. Он сидел в ней на почётном месте.
И вот этот человек, видевший всё изнутри, в 1957 году выпускает книгу — «Новый класс». Печатать её на родине было немыслимо, поэтому она вышла за границей. Расплата не заставила себя ждать: критику привилегий партийной верхушки Джилас начал ещё раньше, и кончилось это арестом и долгими годами тюрьмы. Заметьте иронию: человек, который двадцать лет был частью правящего класса, сел в тюрьму, устроенную этим самым классом, за то, что назвал этот класс классом. Лучшей иллюстрации к его книге не придумаешь.
И сразу важная оговорка: Джилас не стал поклонником капитализма. Он не звал назад к фабрикантам и банкирам. Его критика била не по мечте о равенстве, а по тому, во что эта мечта превратилась на практике у него на глазах. Он остался идеалистом — просто перестал лгать себе о том, что построили.
А построили вот что, говорит Джилас. Коммунистическая революция отняла фабрики и землю у частных хозяев и объявила, что теперь всё общее, что классов больше нет. Но классы не исчезли. Произошла подмена: на месте старого правящего класса — собственников капитала — вырос новый правящий класс. Джилас так его и называет: новый класс.
В чём его хитрость? В совершенно новом, прежде небывалом способе владеть. Старый капиталист владел фабрикой просто и понятно: вот его завод, записанный на его имя, он может его продать, заложить, оставить сыну. Член нового класса так не владеет ничем. У него лично нет в собственности ни завода, ни поместья, он не может оставить их детям как капитал. Но — и вот фокус — коллективно, как слой, контролирующий партию и государство, новый класс распоряжается всем богатством страны не хуже, чем капиталисты распоряжались своими фабриками. Просто власть его привязана не к бумаге о собственности, а к креслу в партийно-государственной иерархии. Пока ты в кресле — в твоём распоряжении всё. Встал из кресла — потерял всё. Собственность не на вещи, а на должность.
Это различие даёт неожиданное следствие, и Джилас на нём настаивает. Сын капиталиста наследует фабрику автоматически, по праву рождения. А сын партийного начальника не наследует автоматически кресло отца. Казалось бы — вот она, справедливость, открытая дорога для всех! Но не торопитесь. Доступ в новый класс контролирует сам новый класс — через систему отбора, продвижения, «своих» людей. И на практике это часто означает фактическую, пусть и не записанную в законе, преемственность одних и тех же семей и кругов. Дверь вроде бы открыта — но ключ от неё всё равно у тех, кто уже внутри.
Особенно Джилас вглядывается в образ жизни — потому что именно он выдаёт правду, которую скрывают слова. На бумаге все равны, все получают примерно одну зарплату. Но настоящий статус измеряется не зарплатой, а доступом. Доступом к хорошему жилью, к закрытым больницам, к дефицитным товарам, к поездкам за границу — ко всему тому, что нельзя купить за официально равные деньги, но что распределяется тихо, по чину, по месту в иерархии. Равенство в ведомости — и пропасть в реальной жизни. Эту пропасть во всех деталях измерит и опишет следующий герой — советский историк Михаил Восленский, который даст новому классу его настоящее, взятое из живого языка советских кабинетов имя.
И ещё одно, почему Джилас так важен именно для этой книги. До него теория элит была теорией западной — её придумали люди, наблюдавшие западные партии и западные государства. Применить её к советскому обществу, которое как раз и провозгласило уничтожение классов своей высшей целью, оставалось красивым теоретическим прогнозом. Помните пророческие строки Михельса 1911 года? Так вот, Джилас впервые подтвердил этот прогноз не со стороны, а изнутри — голосом человека, который сам сидел в кресле нового класса. Теория, родившаяся в итальянских университетах, получила свидетеля из самого сердца коммунистической власти. И этот свидетель сказал: да, всё так. Здание то же. Только вывеска над ним обещала ровно обратное.