Миллс: три кресла, в которых решается всё

Чарльз Райт Миллс не был похож на профессора. Он гонял на мотоцикле, носил ковбойские сапоги и кожаную куртку, ругался с коллегами, строил дом своими руками и умер от очередного инфаркта в сорок пять лет, успев стать самым скандальным социологом Америки. Он происходил из небогатой техасской семьи — отец страховой агент, — пробился в науку сам и всю жизнь смотрел на респектабельный академический мир с подозрением чужака. Может быть, именно поэтому он сумел увидеть в собственной стране то, что более уютно устроенные коллеги предпочитали не замечать.

А страна эта была не какой-нибудь. Это были Соединённые Штаты — государство, которое считало себя, и до сих пор считает, эталоном демократии, живым доказательством того, что народ может править собой сам. И вот в 1956 году Миллс выпускает книгу «Властная элита», в которой говорит вещь почти кощунственную: в этой образцовой демократии настоящие, судьбоносные решения принимает узкий, тесно переплетённый круг людей — а выборы, конгресс и газеты ко многим из этих решений просто не имеют доступа.

Сначала Миллс делает важную оговорку — терминологическую, но она многое объясняет. Он не хочет называть эту группу «правящим классом», как марксисты. Потому что слово «класс» сразу подсовывает готовый ответ: будто всем заправляют богачи, а политика — лишь служанка экономики. Может, оно и так, но это надо доказывать, а не зашивать в само название. Поэтому Миллс выбирает слово понейтральнее — властная элита. Группа людей, занимающих главные кресла в главных институтах страны, — а уж какой институт главнее, разберёмся отдельно.

И вот его центральная мысль. В послевоенной Америке власть над по-настоящему крупными вопросами — войной и миром, большими деньгами, стратегией страны — сосредоточена в руках людей из трёх кресел. Из трёх вершин, которые Миллс сводит в один треугольник.

Первое кресло — корпоративное. Руководители крупнейших компаний и банков, чьи решения о том, куда вложить миллиарды, какие заводы построить, а какие закрыть, определяют жизнь всей страны далеко за пределами их фирм.

Второе кресло — военное. Генералитет, верхушка армии, чьё влияние резко выросло именно после войны, когда холодная война сделала военные расходы гигантскими и постоянными. Военные срослись с оборонной промышленностью в единый организм — позже его назовут военно-промышленным комплексом. Кстати, это выражение придумал не Миллс, а президент Эйзенхауэр, бывший генерал, который в прощальной речи 1961 года предостерёг страну от этой самой силы. Но описал её первым именно Миллс, на несколько лет раньше.

Третье кресло — политическое. И тут внимание: Миллс имеет в виду не конгресс и не партийную возню, которую все видят по телевизору. Он имеет в виду узкую верхушку исполнительной власти — президентскую администрацию и высших чиновников, реально держащих в руках государственный аппарат.

Но самое важное у Миллса — не сами эти три кресла, а то, что в них сидят, по сути, одни и те же люди, постоянно пересаживающиеся из одного в другое. Глава корпорации уходит на высокий государственный пост, поработав, возвращается в совет директоров другой корпорации. Отставной генерал садится в кресло оборонного концерна. Успешный политик, успешный бизнесмен и успешный генерал, как правило, вышли из одной среды: дорогие частные школы, престижные университеты, одни и те же клубы, одни и те же приёмы. Они знакомы. Они женятся на сёстрах друг друга. Они мыслят одинаково.

И здесь Миллс делает тонкое уточнение, которое спасает его от обвинения в теории заговора. Эти люди не собираются тайно в подвале, чтобы сговориться против народа. Им и не нужно. Они и без сговора приходят к одинаковым выводам — потому что выросли в одной среде, прошли одни школы, впитали одни представления о том, что разумно, а что нет, что «ответственная политика», а что «маргинальный бред». Заговор не нужен там, где есть общее воспитание. Люди из одного круга и без уговора знают, что «правильно», — и это «правильное» удивительно часто совпадает с интересами их собственного круга.

К чему это приводит? К самому острому выводу книги. Конгресс, пресса, рядовые избиратели — то есть всё то, что мы привыкли считать сердцем демократии, — у Миллса оказываются на «среднем этаже власти». На этом этаже идёт настоящая, шумная, видимая всем борьба — но по вопросам помельче, поместнее. А на верхнем этаже, где решают войну, большие деньги и судьбу страны, всем этим средним этажом почти не интересуются. Там властная элита действует тихо и почти без оглядки на формально всесильного избирателя. Демократический фасад цел и сияет. Но главные рычаги — за фасадом.

Книгу Миллса встретили в штыки. Главным его оппонентом стал Роберт Даль — тот самый, с которым мы ещё встретимся, — и возражал он примерно тем же, чем когда-то возражали Михельсу: даже если в отдельных сферах власть и сгущается в немногих руках, из этого не следует, что эти немногие действуют как единое целое и что во всех остальных сферах нет реальной конкуренции множества разных групп. Спор элитистов и плюралистов растянулся на полвека и не закончился чьей-то чистой победой — пока в XXI веке не появился инструмент, способный перевести его из словесной перепалки в строгую статистику. До этого инструмента — исследования Гиленса и Пейджа — мы дойдём, и он многое прояснит.

Сам Миллс не дожил ни до этого спора в его зрелой форме, ни до бунтующих шестидесятых, многие участники которых считали его своим пророком. Он умер в 1962-м, в сорок пять. А мы переходим к ещё более дерзкому американцу, который заявил, что одна и та же сила движет не только Америкой, но и двумя её злейшими врагами — нацистской Германией и Советским Союзом. Что под тремя несовместимыми знамёнами скрывается, по сути, одно и то же.