Восленский: слово, которое они придумали себе сами

Есть слова, которые система придумывает себе сама, не подозревая, что однажды этим словом её и пригвоздят. Советская власть придумала себе слово «номенклатура». Сначала это был сухой канцелярский термин, понятный лишь аппаратчикам. А потом один историк превратил его в приговор.

Историка звали Михаил Восленский. Доктор наук, специалист по международным отношениям, человек, имевший доступ к закрытым кабинетам и зарубежным командировкам, — то есть как раз тот, кто видел систему не из очереди за колбасой, а из её внутренних коридоров. В 1972 году, будучи в командировке в ФРГ, он решил не возвращаться. А в 1980-м выпустил книгу, которая для русскоязычного читателя значит то же, что Моска и Миллс — для западного. Книга называлась «Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза». На Западе она стала бестселлером, в СССР ходила в самиздате, а легально вышла на родине лишь в 1991-м — буквально в тот год, когда система, которую она описывала, рассыпалась в прах. Книга словно дождалась похорон своего героя, чтобы выйти к нему на поминки.

Что же такое «номенклатура»? Восленский берёт слово прямо из аппаратного обихода. В советской системе так назывался перечень должностей, назначение на которые контролировала партия. Хочешь стать директором завода, главным редактором, начальником главка? Решает не твоё ведомство. Решает партийный комитет — он рассматривает и утверждает тебя через особую процедуру. Должность в этом перечне — значит «номенклатурная». Сухая канцелярия, скучнее не придумаешь.

И тут Восленский делает блестящий ход. Он говорит: этот пыльный список должностей — на самом деле перепись правящего класса. Номенклатура — это не бумажка в сейфе отдела кадров. Это живые люди, занявшие эти кресла, и все вместе они и есть тот класс, который реально правит страной. Список — лишь его официальная анкета.

Дальше Восленский разворачивает перед читателем устройство этого класса с дотошностью историка. Как он формируется: ни одно сколько-нибудь важное кресло в стране нельзя занять без санкции партии — это и есть механизм воспроизводства класса, его кадровое сито. Как он живёт: спецбольницы, спецсанатории, закрытые распределители, где есть то, чего нет в обычных магазинах, персональные дачи, машины с водителем, поездки за границу — целый параллельный мир благ, недоступных тем самым трудящимся, от чьего имени всё это происходит. Конституция говорит: все равны. Реальность говорит: одни лечатся в спецбольнице, другие стоят в очереди.

Но самая сильная часть книги — там, где Восленский разбирает официальную сказку о классах. Советская доктрина гордо заявляла: у нас классовых противоречий больше нет, революция их отменила, осталось лишь мирное, дружественное деление на рабочих, крестьян и интеллигенцию. Восленский показывает фокус: эту схему — рабочие, крестьяне, интеллигенция — нарочно нарисовали так, чтобы она не совпадала с настоящей линией раздела советского общества. А настоящая линия, говорит он, проходит совсем в другом месте — между управляющими и управляемыми.

Управляющие и управляемые. Остановитесь на этих словах. Где вы их уже слышали? У Моски. В 1896 году, за восемьдесят с лишним лет до Восленского, на другом конце Европы, в совершенно другом мире, итальянский профессор написал ровно это: два класса — те, кто правит, и те, кем правят. Два человека, разделённые столетием, языком, идеологией и железным занавесом, независимо нащупали одну и ту же трещину в фундаменте общества. И это совпадение — не случайность. Это и есть доказательство.

В подтверждение Восленский приводит свидетеля, которого невозможно отмахнуть как озлобленного эмигранта. Это академик Андрей Сахаров — отец советской водородной бомбы, человек безупречной репутации и совесть правозащитного движения. Сахаров писал — и Восленский цитирует его как главный аргумент, — что хотя честных исследований на эту тему в стране не ведут или держат под замком, можно уверенно сказать: уже в двадцатые-тридцатые годы, а окончательно после войны, в стране сложилась особая партийно-бюрократическая прослойка — «номенклатура», как они сами себя зовут, «новый класс», как назвал их Джилас. Вдумайтесь: человек из самого сердца советской науки, лауреат всех мыслимых наград, подтверждает диагноз диссидента-эмигранта. Значит, дело не в обиде беглеца. Значит, это видели и те, кто остался.

Влияние книги Восленского трудно переоценить. Историки изучения СССР даже делят свою науку на два периода — до «Номенклатуры» и после. Но для нашей книги важнее другое. Случай Джиласа и Восленского, вместе взятый, — это, наверное, самое мощное подтверждение исходной догадки Моски про «политическую формулу». Смотрите, какой контраст. Советский Союз поднял знамя, прямо противоположное западному. Не «воля народа через свободные выборы», а «диктатура пролетариата через авангардную партию». Эти два знамени враждовали так яростно, что полвека держали мир на грани ядерной войны. А за двумя враждующими знамёнами обнаружилась одна и та же планировка: организованное, закрытое, заботящееся о своих привилегиях меньшинство, правящее через партийно-государственную машину. Разница знамён была настоящей и стоила миллионов судеб. Но это была разница знамён — не разница самого факта власти меньшинства. И эта мысль ведёт нас к последнему вопросу четвёртой части: а что стало с этой машиной, когда советское знамя спустили?