Даль: а судьи кто? И почему их должно быть много

Если бы эта книга хотела вас просто напугать, я бы закончил предыдущей главой: цифры доказали, элита правит, занавес. Но честная книга обязана дать слово своему самому сильному оппоненту. И такой оппонент есть — это, пожалуй, крупнейший теоретик демократии XX века, американец Роберт Даль. Он не отрицал того, что говорили элитисты. Он сказал кое-что хитрее и важнее: вы смотрите не туда.

Даль начинает с честного признания, которое сразу обезоруживает наивных идеалистов. Прямая демократия — власть всего народа без посредников, где каждый участвует в каждом решении, — невозможна. Точка. Современное общество слишком велико и сложно; никто не может собрать миллионы людей и заставить их вникнуть в каждый вопрос. В этом Даль полностью согласен с Моской, Михельсом и Шумпетером: реально политикой всегда занимаются относительно узкие организованные группы, а не вся масса разом. Пока что — никакого спора.

А вот дальше — развилка. Элитисты, от Моски до Миллса, по сути предполагали, что в обществе есть одна более-менее единая правящая верхушка, которая держит все главные рычаги сразу — и деньги, и силу, и политику. Один центр власти. Даль возражает: посмотрите на реальные западные демократии внимательнее, и вы увидите не один центр, а множество. Не монолит, а лоскутное одеяло из конкурирующих групп. Профсоюзы и бизнес-ассоциации, церкви и правозащитники, региональные начальники и отраслевые лобби, экологи и фермеры — у каждой группы есть вес в своей области, но ни одна не правит сразу всем.

Откуда Даль это взял? Не из головы. Он провёл дотошное исследование одного американского города — Нью-Хейвена, где стоит Йель. И обнаружил любопытную вещь: в разных сферах городской жизни — в застройке, в школах, в выдвижении кандидатов — реально влияли разные, лишь частично пересекающиеся группы людей. Не было единой всемогущей городской элиты, дёргающей все ниточки. Были разные элиты в разных углах, и они друг с другом конкурировали.

Из этого Даль выводит своё знаменитое понятие — полиархия. Слово учёное, а смысл простой: власть многих центров. Не сказочное «правление всего народа» (его не бывает) и не пугающее «правление единой верхушки» (его, по Далю, в здоровой демократии тоже нет), а нечто третье и реальное: множество относительно самостоятельных групп, которые конкурируют между собой за вашу поддержку — и делают это в условиях, когда гарантированы свободы. Свобода создавать оппозицию, свобода добывать информацию из разных источников, реальная, а не игрушечная борьба за голоса.

И вот ключевой момент, ради которого стоило городить весь огород. Даль не спорит с тем, что и в полиархии правят узкие организованные группы, а не толпа граждан напрямую. Он это признаёт! Разница, говорит он, не в том, есть элита или нет — элита есть. Разница в том, одна она или их много, и могут ли они друг друга сдерживать, и можно ли создать новую группу и вклиниться в эту конкуренцию. Одна несменяемая верхушка — это олигархия. Десяток грызущихся за вас верхушек, ни одна из которых не может подмять остальные, — это уже что-то другое. Что-то, с чем можно жить.

Помните возражение Даля Михельсу из четвёртой главы? Теперь оно звучит во весь голос. Да, каждая отдельная партия внутри устроена как маленькая олигархия. Но если этих партий несколько и они по-настоящему дерутся за ваш голос — на уровне всей страны может получиться вовсе не олигархия. Множество маленьких олигархий, конкурирующих между собой, в сумме дают не большую олигархию, а нечто, что работает иначе.

Честность требует добавить: и теорию Даля критиковали — теми же аргументами Миллса. Ну хорошо, групп много. Но они же не равны! У бизнеса денег и ресурсов в разы больше, чем у профсоюза пенсионеров. Значит, формально честная конкуренция на деле перекошена в одну сторону — что и подтвердили, как мы только что видели, Гиленс и Пейдж. И сам Даль в поздних работах честно признал силу этого возражения и поубавил свой ранний оптимизм. Спор не закончился чьей-то полной победой — он стал тоньше.

И в самом конце Даль (точнее, целое научное направление после него) дал нам инструмент, который превращает весь этот вековой спор из философии в измерение. Это огромный международный проект под названием V-Dem — «разновидности демократии», — с центром в шведском Гётеборге, где тысячи экспертов по всему миру каждый год оценивают качество демократии почти в каждой стране по сотням признаков. V-Dem не лезет в вечный философский вопрос «есть ли элита вообще» — он спрашивает конкретнее и полезнее: насколько в данной стране независим суд, реальна ли свобода прессы, по-настоящему ли сменяется власть на выборах, защищены ли базовые свободы. Иными словами, он измеряет ровно те вещи, которые, по всей нашей традиции от Шумпетера до Даля, и отличают живую демократию от её имитации.

И вот что показывают эти измерения, год за годом. Страны очень сильно различаются по этим признакам — по независимости суда, по реальной сменяемости власти, по свободе прессы. И это различие — не косметика. Даже если наверху везде сидит какая-то элита (а она везде сидит, мы это приняли ещё в первой главе), степень её сменяемости и подотчётности — величина переменная. В одних странах элиту можно сменить на выборах и одёрнуть через суд и прессу. В других — нет. И вот эта переменная, а вовсе не сам факт существования элиты, и есть то, что реально определяет, как живётся миллионам людей внизу. Это и есть главный, самый весомый ответ на крайнюю версию тезиса нашей книги. Да, планировка зданий похожа. Но то, можете ли вы сменить управдома, не устроив пожар, — это и есть вся разница в мире.