Вебер: три причины, по которым люди подчиняются

Задайте себе странный на первый взгляд вопрос. Почему вы останавливаетесь на красный свет на пустом перекрёстке в три часа ночи, когда вокруг ни одной машины и ни одного полицейского? Никто вас не накажет. Никто даже не увидит. И всё-таки большинство людей стоят и ждут зелёного. Почему?

Если вы поймёте ответ на этот вопрос, вы поймёте, на чём держится любая власть на земле — от уличного светофора до целой империи. И первым, кто разобрал этот вопрос до конца, был немецкий социолог Макс Вебер, один из людей, буквально создавших социологию как науку.

Вебер не входил в итальянскую компанию Моски, Парето и Михельса. Он был немцем, профессором, фигурой совсем другого масштаба и склада. Но мысль его шла в ту же сторону — и не случайно: он лично переписывался с Михельсом, читал его работу о партиях, уважал его ум, хотя и тревожился, наблюдая, как младший коллега дрейфует к фашизму. Вебер задал вопрос даже более глубокий, чем итальянцы. Они спрашивали: кто правит? Он спросил: почему вообще управляемые соглашаются, чтобы ими правили?

Чтобы ответить, Вебер сначала развёл два понятия, которые в обыденном языке путаем, — власть и господство. Власть в широком смысле — это просто способность заставить, даже против воли. Грабитель с ножом обладает властью над вами в тёмном переулке. Но это не господство. Господство — это нечто куда более прочное и куда более интересное: ситуация, когда вы подчиняетесь не из страха перед ножом в данную секунду, а потому, что сами в глубине души признаёте за тем, кто приказывает, право приказывать. Грабителю вы подчиняетесь из страха. Светофору — из признания. И вот это признание, эта добровольная покорность и есть та сила, которая позволяет крошечному меньшинству управлять миллионами без того, чтобы к каждому гражданину приставить солдата.

Тут Вебер сделал свой главный ход. Он спросил: а на чём вообще основано это признание? Откуда оно берётся? И обнаружил, что в истории человечества есть ровно три ответа — три источника, из которых власть черпает право повелевать. Три причины, по которым люди говорят «да, ты вправе мне приказывать».

Первый источник — традиция. «Так было всегда». Мы подчиняемся королю не потому, что лично проверили его деловые качества, а потому, что короли были тут до нас и будут после, потому что так заведено, освящено веками, передаётся по наследству. Это власть обычая. Дед подчинялся, отец подчинялся, и я подчиняюсь — а почему, толком и не спрашиваю.

Второй источник — харизма. «За ним хочется идти». Иногда появляется человек, в котором люди видят нечто исключительное, почти сверхъестественное — пророческий дар, военный гений, способность повести за собой. Ему подчиняются не по обычаю и не по закону, а потому, что верят в него лично. Это власть вождя. Она ослепительна — и хрупка: она держится только на нём самом и рассыпается, как только он умирает или один раз крупно проигрывает. Именно из харизмы, замечает Вебер, рождаются новые режимы и новые диктатуры. Вождь обещает разрыв со старым, гнилым порядком, и за ним идут, потому что верят.

Третий источник — закон. «Таковы правила, и они одни для всех». Мы подчиняемся не лично начальнику и не седой древности, а безличной системе правил, которой подчиняется и сам начальник. Чиновник имеет власть не потому, что он замечательный человек, а потому, что есть процедура, поставившая его на должность, и есть рамки, за которые он не имеет права выйти. И вы подчиняетесь не ему, а правилам, которые он лишь применяет. Это власть закона — и именно она лежит в основе современного государства, что демократического, что недемократического. А её воплощение — бюрократия в нейтральном веберовском смысле: огромная машина из чиновников, инструкций, отделов и процедур, которая управляет современным обществом.

Вот теперь вернёмся к нашему ночному светофору. Почему вы стоите на красный, когда никто не видит? Не из страха перед штрафом — штрафа-то не будет. Вы стоите потому, что внутри вас живёт третий веберовский тип: признание безличного правила. «Так положено. Правила одни для всех, в том числе для меня в три часа ночи». Эта тихая, незаметная покорность правилам — и есть фундамент, на котором стоит всё современное государство. И демократическое, и диктаторское.

А вот тут и кроется главный вывод, ради которого мы затеяли эту главу. Современное государство — хоть демократия, хоть диктатура — управляется одной и той же бюрократической машиной. Чиновники, которые исполняют приказы. Армия, которая обеспечивает силу. Налоговая, которая собирает деньги. Полиция и спецслужбы. Статистические ведомства, которые знают о вас всё. Эта машина в обоих случаях устроена одинаково: иерархия, специализация, инструкции. Различие между демократией и диктатурой — не в самой машине, а в том, какой тип признания сидит на её вершине и питает её право повелевать. В демократии вершину питает закон: процедура регулярных выборов. В диктатуре — харизма вождя (которая, едва режим устоится, тут же пытается прикинуться традицией, чтобы обеспечить себе преемников). Меняется источник, питающий вершину. Не меняется сама машина под ним.

Это и есть недостающее техническое звено между «политической формулой» Моски и теми конкретными историями, к которым мы скоро перейдём, — про американскую властную элиту, про советскую номенклатуру. Везде мы увидим одно и то же: совершенно разные, даже враждебные друг другу вывески наверху — и поразительно похожую машину под ними.

Вебер умер рано, в 1920 году, не дожив ни до сталинского СССР, ни до нацистской Германии — двух чудовищных экспериментов, которые проверили его теорию на прочность. Но рамка, которую он оставил, оказалась достаточно прочной, чтобы вместить и объяснить их обоих. А заодно — и куда более мирный, повседневный механизм, на котором держится обычная демократия. О нём — следующая глава, где экономист по фамилии Шумпетер предложит определение демократии настолько скромное и трезвое, что многие сочтут его циничным. Хотя, может быть, оно просто честное.