Моска: человек, который увидел два класса

Гаэтано Моска должен был прожить незаметную жизнь. В 1881 году двадцатитрёхлетний сицилиец защитил в Палермо диссертацию по конституционному праву и готовился к карьере, которая в Италии той эпохи обычно вела к одному: к пожизненному комментированию законов и преподаванию римского права студентам, половина из которых дремлет на задних рядах. Никто не ждал от него революции в мысли. И уж точно её не ждал он сам.

Но что-то не давало ему покоя. Моска читал учебники по государственному праву, в которых государства аккуратно раскладывались по полочкам: вот монархия, где правит один; вот аристократия, где правят немногие; вот демократия, где правят все. Эта классификация восходила ещё к Аристотелю и за две тысячи лет стала почти священной. И чем больше Моска смотрел на реальную историю, а не на учебники, тем меньше он в неё верил.

Где, спрашивал он себя, эти государства, в которых правят «все»? Он не мог найти ни одного. Он видел Афины, которые называли себя демократией, но реально политикой там занималась горстка ораторов и полководцев, а большинство граждан лишь время от времени поднимали руку на собрании. Он видел Римскую республику и за её гордым «народ и сенат» обнаруживал несколько десятков семейств, передававших власть из поколения в поколение. Он видел средневековые города-республики, формально свободные, а на деле управляемые узким кругом богатых родов. Куда ни глянь, «власть всех» при ближайшем рассмотрении оказывалась властью немногих, надевшей нарядный костюм.

В 1896 году Моска изложил то, что увидел, в книге со скучным названием «Основы политической науки». Английские переводчики оказались честнее: они назвали её «The Ruling Class» — «Правящий класс». И этим заголовком сказали всё.

Главная мысль книги проста до неприличия, и именно поэтому от неё трудно отмахнуться. В любом обществе, писал Моска, от самого дикого до самого развитого, всегда есть два класса людей: те, кто правит, и те, кем правят. Первый класс всегда малочислен. Он держит в руках власть и пользуется всем, что власть даёт, — богатством, статусом, почётом. Второй класс огромен, но неорганизован, и потому он подчиняется первому.

Стоп. А почему, собственно, подчиняется? Если меньшинство такое маленькое, а большинство такое большое, почему большинство просто не сметёт меньшинство одним движением? Их же в тысячи раз больше.

Ответ Моски — это самое ценное, что есть в его книге, и я попрошу вас его запомнить, потому что к нему мы будем возвращаться всю книгу. Большинство подчиняется не потому, что оно слабее. Оно подчиняется потому, что оно неорганизованно. Сто организованных людей, которые знают друг друга, договорились о плане и действуют согласованно, побьют десять тысяч человек, которые не знакомы между собой, не имеют общего плана и каждый думает о своём. Это не вопрос морали и не вопрос справедливости. Это арифметика согласованности. Организация всегда побеждает количество — не потому, что так правильно, а потому, что так работает.

Подумайте о любом митинге. Десять тысяч человек на площади — это сила, от которой дрожит власть. Но стоит митингу разойтись по домам, и эти десять тысяч снова превращаются в десять тысяч отдельных людей, у каждого из которых работа, семья, кредит и свои заботы. А небольшая группа во власти никуда не расходится. Она остаётся на месте, у неё есть кабинеты, телефоны, бюджет и план на завтра. Вот почему меньшинство почти всегда выигрывает в долгую. Толпа собирается и расходится. Аппарат остаётся.

У Моски есть и второе важное понятие, без которого его теория была бы неполной, — то, что он назвал политической формулой. Раз уж меньшинство правит большинством, перед ним встаёт практическая задача: как объяснить это большинству так, чтобы оно не взбунтовалось? Грубой силы на постоянное удержание миллионов не хватит — её слишком мало. Значит, нужна история. Нужно объяснение, почему именно эти люди наверху и почему это правильно.

Эта история и есть политическая формула. В разные эпохи она звучала по-разному. «Король правит по воле Бога». «Аристократы правят, потому что у них благородная кровь». «Партия правит, потому что выражает интересы трудящихся». «Избранные правят, потому что за них проголосовал народ». Содержание формулы меняется от эпохи к эпохе и от страны к стране. Но работа у формулы всегда одна: превратить голый факт власти в нечто, во что можно верить. Формула — это не замок на двери. Формула — это причина, по которой большинство само решает в эту дверь не ломиться.

И вот тонкий момент, который Моска подчёркивает специально, чтобы его не приняли за сторонника теории заговора. Политическая формула — это почти никогда не сознательный обман. Правители обычно сами искренне верят в свою формулу. Король вправду верит, что Бог поставил его на трон. Революционный вождь вправду верит, что он голос угнетённых. Демократический политик вправду верит, что исполняет волю избирателей. Формула работает именно потому, что в неё верят с обеих сторон. Это не кучка циников, дурачащих наивную толпу. Это общая вера, которая держит здание, — и в этом она куда прочнее любого обмана.

Теперь — поворот, ради которого Моску стоит читать и сегодня. Он писал в 1896 году, за двадцать один год до русской революции. И уже тогда он сделал предсказание, от которого холодеет спина. Представьте, говорил он, общество, которое полностью отменило частную собственность, как мечтали социалисты. Исчезнет ли в нём деление на правящих и управляемых? Нет, отвечал Моска. Потому что кто-то всё равно должен управлять заводами, распределять хлеб, решать, кто что получит. А значит, появится слой управляющих. И этот слой будет распоряжаться всем богатством страны — пусть не как юридический собственник, а как тот, кто реально держит в руках рычаги. Формально у него ничего не будет в собственности. Фактически у него будет всё.

Через несколько десятилетий советские диссиденты назовут этот слой «новым классом» и «номенклатурой» и напишут о нём целые книги. Мы дойдём до них в четвёртой части. Но я хочу, чтобы вы зафиксировали: всё это Моска описал теоретически за двадцать лет до того, как оно появилось в реальности. И описал не потому, что был провидцем, а потому, что его логика не зависела от вывески. Она работала для любого здания — с любой табличкой над входом.

У этой логики, конечно, есть слабое место, и честный читатель сразу его нащупает. Если организованное меньшинство всегда побеждает, то почему вообще случаются революции? Почему иногда большинство всё-таки сметает верхушку? Моска отвечает на это, не отрекаясь от своей идеи, а уточняя её. Революция, говорит он, не уничтожает власть меньшинства как таковую. Она сметает конкретное, прогнившее, потерявшее хватку меньшинство — и на его месте тут же вырастает новое, со своей свежей политической формулой. Толпа берёт Бастилию, а через несколько лет на её месте уже новая элита с новыми кабинетами. Меняются лица и лозунги. Не меняется сама конструкция: немногие наверху, многие внизу.

Вот, собственно, и ядро всей книги, которую вы держите в руках, — в одной фразе. Способ прихода к власти меняется радикально. Способ её удержания — почти нет.

Сам Моска прожил долгую жизнь и умер в 1941 году. Стоит сказать одну важную вещь о его характере, потому что она спасает его от обвинения в цинизме. Когда в Италии пришёл к власти Муссолини, многие ждали, что Моска, теоретик неизбежности власти меньшинства, обрадуется: вот, мол, честная элита, не прячущаяся за демократическими лозунгами. Но Моска поступил наоборот. Он публично выступал против диктатуры, защищал парламент и личные свободы, и за это попал под политическое давление режима. Человек, доказавший, что «власть народа» во многом иллюзия, до конца жизни защищал именно те хрупкие демократические институты, иллюзорность которых он сам же и вскрыл. Запомните этот парадокс. Он окажется ключом ко всей книге: понимать, что демократия несовершенна, и всё равно её защищать — это не противоречие. Это, возможно, единственная честная позиция.

А теперь — к человеку, который пришёл к похожим выводам совсем другим путём. Не через историю, а через цифры. И не как мечтательный профессор, а как инженер, привыкший к тому, что машины либо работают, либо нет.