Михельс: почему даже партия равенства рождает начальство

Чтобы по-настоящему проверить неприятную идею, нужно искать не там, где она наверняка подтвердится, а там, где она, по всем ожиданиям, должна провалиться. Если вы хотите доказать, что огонь обжигает, не суйте в него руку обычного человека — суньте руку того, кто клянётся, что владеет секретом неуязвимости. Если не обожгло даже его — значит, обжигает всех.

Роберто Михельс понял это и выбрал для своей проверки самую неподходящую мишень из возможных. Он был молодым немецким социологом из состоятельной семьи и при этом убеждённым социалистом — в 1903 году он вступил в Социал-демократическую партию Германии. А эта партия была не просто партией. Это была крупнейшая, самая дисциплинированная и самая идейная рабочая партия Европы, миллион человек, объединённых верой в равенство. Её программа провозглашала власть трудящихся. Её устав строился на демократии: выборное руководство, регулярные съезды, коллективные решения. Её люди искренне ненавидели всякую элиту и иерархию. Если и существовала на земле организация, неуязвимая для болезни под названием «власть верхушки», то это была она.

Михельс провёл внутри этой партии несколько лет — ходил на съезды, читал внутреннюю переписку, наблюдал, как на самом деле, а не на бумаге, принимаются решения. И то, что он увидел, легло в основу его книги 1911 года «Политические партии» и одной знаменитой формулы, которая прозвучала почти как приговор: железный закон олигархии.

Звучит грозно. На деле логика проста, и я разложу её по шагам, потому что эти шаги работают не только для партий, но и для профсоюзов, корпораций, церквей, государств — для всего, что вырастает больше определённого размера.

Шаг первый. Маленькая группа может всё решать сообща. Десять человек садятся за стол, спорят, голосуют — это прямая демократия, и она прекрасно работает. Но миллион человек за один стол не посадишь. Они живут в разных городах, у каждого своя жизнь, они физически не могут собраться и обсудить каждый вопрос. Значит, нужны те, кто будет заниматься делами партии постоянно: секретари, организаторы, редакторы газеты, делегаты. Нужен аппарат. Сам размер рождает аппарат — без всякого злого умысла, просто из необходимости.

Шаг второй. Как только появляется аппарат, появляется неравенство — но не денежное, а информационное. Штатный функционер занят партией каждый день. Он знает все процедуры, все ходы, всех людей. Он умеет выступать, вести собрание, писать в газету. А рядовой член работает на заводе и заглядывает в партийную жизнь от случая к случаю. Между ними возникает пропасть знания и навыка. И главное — функционер контролирует каналы связи. Это он решает, что напечатает партийная газета, какие вопросы вынесут на съезд, какая информация дойдёт до рядовых, а какая нет. А кто управляет тем, что люди знают, тот во многом управляет и тем, как они проголосуют.

Шаг третий. Из этого следует горькая ирония, которую Михельс формулирует безжалостно. Можно сохранить все демократические процедуры в целости — выборы, голосования, съезды — и всё равно получить власть верхушки. Потому что рядовой член голосует не на основе собственного независимого анализа (откуда ему взять время и информацию?), а на основе того, что ему рассказал аппарат. Формальная демократия процедуры прекрасно уживается с реальной олигархией результата. Бюллетень в урне настоящий. Но выбор в нём — из того меню, которое составила верхушка.

Шаг четвёртый — самый тонкий, психологический. Что происходит с самими лидерами, когда они дорываются до руководящих кресел? Михельс говорит: даже искренне преданный делу человек постепенно меняется. И меняют его не деньги или подлость, а сама позиция. Вчерашний рабочий активист становится депутатом, редактором, освобождённым функционером. У него теперь кабинет, оклад, статус, уважение. Партийная работа стала его профессией, его жизнью, его кормильцем. И с этого момента — часто незаметно для него самого — он начинает заботиться не столько о далёкой цели «освобождения трудящихся», сколько о выживании организации, которая даёт ему всё это, и о сохранении собственного места в ней. Угроза его положению — будь то от внешнего врага или от внутренней оппозиции — теперь ощущается как угроза не только делу, но и лично ему. Идеалы не предаются в один день за тридцать сребреников. Они растворяются медленно, по мере того как меняется образ жизни их носителя.

И вот вывод, который Михельс бросает как афоризм: кто говорит «организация», тот говорит «олигархия». Любая попытка построить большую организацию ради борьбы с властью немногих — партию, профсоюз, движение — с железной неизбежностью отращивает внутри себя собственную верхушку. Социализм, придя к власти, не уничтожит господство меньшинства. Он просто заменит одно меньшинство другим, под новым знаменем.

А теперь посмотрите на дату. 1911 год. За шесть лет до того, как в России к власти придёт партия, провозгласившая своей целью бесклассовое общество и власть трудящихся. Михельс ни разу не упоминает Ленина — он просто не мог, он писал раньше. Но его логика читается как прогноз погоды, который сбылся до последней градусины: декларируется власть народа, а вырастает новый закрытый привилегированный слой. К нему мы подробно вернёмся, когда дойдём до советской номенклатуры.

У этой главы есть и горький личный эпилог, который я обязан рассказать, потому что он несёт важный урок. Михельс так глубоко уверовал в собственный пессимистический вывод, что в итоге сделал из него страшный практический шаг. Раз демократия всё равно иллюзия, рассудил он, раз наверху всё равно всегда будет элита, то зачем притворяться? Не честнее ли открытое правление сильного вождя, который хотя бы не прячется за демократическими лозунгами? Михельс переехал в Италию, принял её гражданство и стал одним из академических апологетов фашизма Муссолини.

Сравните это с Моской, который пришёл к похожим выводам — и всю жизнь защищал демократию именно потому, что понимал её хрупкость. Один и тот же диагноз, два противоположных рецепта. И это, пожалуй, главное предостережение книги: трезвое понимание того, что власть всегда у меньшинства, может вести в две стороны. Можно сказать: «значит, надо особенно беречь те хрупкие механизмы, что хоть как-то ограничивают это меньшинство». А можно сказать: «значит, и беречь нечего, сдадимся сильному». Между этими двумя выводами нет логической разницы — есть только разница ценностей. Теория вам этот выбор не сделает. Его придётся сделать самому.