Парето: лисы, львы и правило, которое вы знаете

Если вы когда-нибудь слышали про «правило 80/20» — что 20% усилий дают 80% результата, или что 20% клиентов приносят 80% выручки, — то вы уже знакомы с героем этой главы, хотя, возможно, не подозревали об этом. Человека, открывшего эту закономерность, звали Вильфредо Парето, и пришёл он к теории власти не из библиотеки, а с завода.

Парето был инженером. Больше двадцати лет он управлял металлургическими предприятиями, привык иметь дело с машинами, чертежами и измеримыми величинами — и только в зрелые годы занялся экономикой, а потом и социологией. Эта инженерная привычка — искать число там, где гуманитарии довольствуются красивыми словами, — определила всё, что он сделал. Изучая распределение доходов и собственности в разных странах и разных эпохах, Парето заметил поразительную вещь: богатство везде распределено чудовищно неравномерно, и пропорция эта повторяется с пугающим постоянством. Меняются страны, законы, налоги, формы правления, а доля тех, у кого сосредоточена большая часть богатства, остаётся примерно одинаковой. Это и есть знаменитое распределение Парето.

И вот какой ход мысли сделал инженер. Если богатство везде и всегда концентрируется в немногих руках, независимо от того, какая на дворе система, может быть, и власть подчиняется тому же закону? Может быть, концентрация — это не дефект конкретного несправедливого устройства, который можно исправить реформой, а свойство самой человеческой природы, проступающее сквозь любую систему?

Эту догадку Парето развернул в огромном «Трактате по общей социологии» (1916). И главное понятие, которое он там вводит, — циркуляция элит. Если Моску интересовало, что элита всегда есть, то Парето интересовало, как одна элита сменяет другую — и почему этот хоровод никогда не останавливается. История человечества, говорил он, — это не дорога к освобождению масс, как уверяли и либералы, и марксисты. Это кладбище аристократий. Одна элита приходит, правит, стареет, теряет хватку — и её сменяет следующая, голодная и свежая. Демократические революции не отменяют власти элиты. Они просто меняют состав элиты, впуская наверх тех, кого раньше туда не пускали.

Но самое запоминающееся у Парето — это его зоология власти. Он разделил всех правителей на два типа, позаимствовав образы у Макиавелли: лисы и львы.

Лисы правят хитростью. Их оружие — переговоры, компромисс, манипуляция, пропаганда, умение договариваться и плести коалиции. Лиса не любит драться; она предпочитает уговорить, обмануть, перекупить, заболтать. Львы правят силой. Их оружие — решительность, дисциплина, прямое насилие, готовность ударить, не размениваясь на уговоры. Лев не любит переговоров; он предпочитает, чтобы боялись.

И тут Парето делает наблюдение, которое превращает забавную метафору в работающую теорию. Ни лисы, ни львы не могут править вечно. Общество, где у власти одни лисы, постепенно разучивается применять силу. Оно становится всё более изворотливым, всё лучше договаривается — и всё хуже защищает себя, когда договариваться больше не с кем. Рано или поздно появляется кто-то, кто не хочет договариваться, — и лисы, привыкшие к компромиссу, оказываются беспомощны перед тем, кто готов бить. Приходят львы. Но и львы недолговечны. Голая сила без гибкости отчуждает всё больше людей, копит ненависть — и однажды эта ненависть прорывается. Тогда львов сменяют новые лисы, умеющие эту ненависть заболтать, абсорбировать, перенаправить. И круг замыкается. Лисы, львы, снова лисы.

Теперь примерьте эту зоологию к нашей теме. Демократии, как правило, производят лис. Успешный демократический политик — почти всегда мастер компромисса, публичной речи и гибкости, человек, готовый менять позицию вслед за настроением избирателей. Диктатуры, особенно молодые, производят львов. Успешный диктатор — почти всегда тот, кто демонстрирует решимость, силу и презрение к компромиссу. Но — и вот ради этого «но» написана вся глава — и лиса, и лев остаются элитой. Узкой группой наверху. Меняется повадка зверя. Не меняется то, что в клетке власти сидит зверь, а не вы.

Парето умер в 1923 году, через год после прихода Муссолини. Спорят до сих пор, был ли он предшественником фашизма; некоторые поклонники режима пытались записать его в свои. Сам он в последние месяцы относился к новой власти скорее с холодным скепсисом, чем с восторгом. И понятно почему: он слишком хорошо знал собственную теорию, чтобы поверить, будто новые львы окажутся исключением из вечного закона циркуляции. Лев тоже состарится. Придут новые лисы.

Главное, что Парето передал по наследству следующим мыслителям, — это смена самого вопроса. Моска спрашивал: справедливо ли, что правит меньшинство? Парето сказал: давайте оставим слово «справедливо» философам и спросим иначе — как именно одно меньшинство сменяет другое, и можно ли это измерить? Этот сдвиг от морали к механике подготовил следующий шаг. И сделал его человек, который не стал рассуждать об элитах вообще, а взял одну-единственную партию — самую демократическую партию своего времени — и разобрал её по винтикам, чтобы проверить: правда ли, что даже здесь, в цитадели равенства, наверху оказывается узкая кучка.