Одна и та же машина, разная приборная панель
Продолжение: если элиты структурно похожи, откуда разница в жизни рядового человека
Один и тот же вопрос из двух городов
Возьмите двух людей одного возраста, одной профессии — скажем, школьного учителя. Один живёт в Осло, другой — в городе, где реальная власть принадлежит несменяемому правителю и его окружению. Оба, если верить логике этой книги, живут при элитах, которые пришли к власти похожими механизмами, ведут себя после прихода похожим образом и одинаково защищают свою лестницу от новых конкурентов. И тем не менее их повседневная жизнь отличается не на проценты, а на порядки — в продолжительности жизни, в риске произвольного ареста, в возможности публично раскритиковать начальника и не потерять работу на следующий день.
Если структура одна и та же, то откуда эта пропасть? Это самый честный вопрос, который может задать читателю критик всей концепции элитизма — и на него стоит ответить прямо, а не отмахнуться.
Ответ: правило, а не исключение
Ошибка, в которую легко провалиться после первых трёх глав тома — решить, что раз механизм захвата и удержания власти структурно похож, то и результат для рядового человека должен быть похожим. Это неверно, и неверно по конкретной причине: сходство механизма ничего не говорит о величине ограничений, которые этот механизм на себя накладывает. А именно ограничения — не намерения — определяют то, что достаётся учителю из Осло и то, что достаётся учителю из авторитарного города.
Первое ограничение: конкурентная замена
В демократии узкий круг, реально формирующий повестку — тот самый, который измерили Гиленс и Пейдж — всё равно вынужден действовать через партии, которые конкурируют друг с другом за одну и ту же аудиторию каждые несколько лет. Это не даёт большинству прямого контроля над содержанием политики, но даёт ему нечто более скромное и при этом решающее — право уволить конкретную команду управленцев без крови, баррикад и переворота. В автократии этого канала нет вообще: недовольство несменяемым правителем не имеет институционального выхода, кроме заговора внутри самой элиты или открытого восстания, оба из которых стоят несравнимо дороже, чем поход на избирательный участок.
Второе ограничение: независимая проверка
Независимый суд, свободная пресса и оппозиционная партия структурно являются конкурирующими фракциями элиты — в этом смысле теория элит не делает демократическую прессу чем-то принципиально иным, чем придворная фракция при монархе. Но конкурирующая фракция элиты, чья бизнес-модель буквально строится на разоблачении конкурирующей фракции, создаёт для власти реальные издержки за злоупотребления — издержки, которых нет там, где все фракции элиты слиты в одну вертикаль без внутренней конкуренции. Иначе говоря: плюрализм Даля не гарантирует, что большинство побеждает, зато он неплохо гарантирует, что элита не может действовать полностью бесконтрольно, потому что за ней следит другая часть той же элиты, у которой есть собственный интерес её подловить.
Третье ограничение: цена насилия
В демократии смена команды у власти обходится без физического устранения проигравших. Это не альтруизм — это результат многовековой договорённости внутри самой элиты о том, что проигравший сегодня тур сохраняет право побороться за следующий, и поэтому не имеет смысла убивать соперника, если завтра ты сам можешь оказаться на его месте. Автократия эту договорённость, как правило, не заключает — отсюда несравнимо более высокая цена политического поражения для тех, кто бросает вызов правителю, и как следствие — несравнимо более высокая цена любого несогласия для рядового гражданина, потому что подавление инакомыслия становится для власти экзистенциально более важным делом.
Метафора: машина одна, но у неё разные тормоза
Полезно представить себе государственную машину — набор институтов, которые извлекают ресурсы из общества и распределяют их через иерархию — как один и тот же двигатель, вставленный в два разных шасси. Мотор один и тот же: узкая группа, замкнутая на себя, стремящаяся сохранить контроль и передать его через кооптацию, а не случайный жребий. Но в одном шасси есть тормоза, ремни безопасности и правило «каждые четыре года разрешается поменять водителя без аварии». В другом эти узлы либо отсутствуют, либо декоративны.
Разница в комфорте пассажира при этом колоссальна — несмотря на то, что двигатель, повторим, один и тот же. Именно поэтому неверно делать из теории элит вывод «демократия и диктатура одинаковы, какая разница» — такой вывод путает сходство механизма отбора с равенством последствий для тех, кем управляют. Это разные вопросы, и книга, начиная с этой главы, разводит их сознательно.
Почему это важно для практических выводов книги
Если бы элиты в демократиях и автократиях были устроены одинаково и по последствиям, из этого следовал бы фаталистичный, обезоруживающий вывод — незачем защищать институты, они всё равно фасад. Но если структурное сходство касается способа формирования и удержания власти, а не размера ограничений на неё, вывод получается прямо противоположным: институциональные тормоза — независимый суд, свободная пресса, регулярная сменяемость — не наивная декорация над «настоящей» элитарной реальностью, а единственная работающая защита от того, чтобы эта реальность вела себя так же, как в городе без тормозов.
Механизм похож — последствия нет, и разница целиком объясняется тем, что именно ограничивает элиту, а не тем, кто в неё входит.
Что дальше
В следующей главе мы разберём последний и самый практический вопрос книги: если тормоза — это единственное, что реально защищает рядового человека от произвола структурно неизбежной элиты, то что именно изнашивает эти тормоза быстрее всего, и есть ли у гражданина в демократии инструменты, чтобы вовремя заметить этот износ.
ТОМ ВТОРОЙ