books.sher.biz
Глава 2

Тот, кто поднялся, начинает защищать лестницу

Продолжение: железный закон олигархии и судьба тех, кто дошёл до верха

Продолжение: железный закон олигархии и судьба тех, кто дошёл до верха

Профсоюзный активист, который стал боссом

В начале ХХ века молодой немецкий социалист по имени Роберто Михельс изучал самую демократическую организацию своего времени — германскую социал-демократическую партию. Партию, которая на бумаге была устроена как образец низовой демократии: съезды, выборные комитеты, подотчётность рядовым членам, никакой аристократии, никаких привилегий по праву рождения.

Михельс ожидал найти демократию. Он нашёл олигархию — причём выстроенную теми же самыми людьми, которые начинали как борцы против олигархии. Функционеры, вышедшие из шахт и заводов, обрастали аппаратом, привыкали к трибуне, обрастали сетью личных обязательств и довольно быстро начинали вести себя ровно так же, как прусские чиновники, против которых они когда-то выходили на баррикады. Отсюда его знаменитый вывод, который с тех пор преследует любой разговор про социальный лифт: кто говорит «организация» — говорит «олигархия».

Что происходит с лифтом после того, как он довёз пассажира

В прошлой главе мы проследили путь наверх — через слом системы, патронажа и готовности рисковать. Логичный следующий вопрос, который редко задают биографы: а что происходит с человеком, когда лифт останавливается на верхнем этаже? Продолжает ли он верить в то, ради чего поднимался, или, оказавшись наверху, первым делом чинит дверь лифта, чтобы за ним никто больше не поднялся?

Ответ, который даёт история снова и снова, неудобен для любой идеологии — что революционной, что предпринимательской. Он звучит так: почти всегда — второе. И дело не в личной испорченности конкретных людей. Дело в структуре положения, в которое они попадают.

Сталин и партия профессиональных революционеров

Большевистская партия начиналась как союз заговорщиков, чьей официальной программой было уничтожение всякой иерархии и построение общества без классов. Пришедшие к власти люди с окраины империи — сын сапожника, сын сельского священника, сын кутаисского продавца вина — в течение одного десятилетия выстроили номенклатурную систему привилегий, спецпайков и закрытых распределителей, которая по своей жёсткости не уступала, а во многом превосходила сословную систему, которую они свергли. Михаил Восленский описал этот класс со скрупулёзностью энтомолога: номенклатура воспроизводила себя через кооптацию, а не выборы, и передавала привилегии если не по крови формально, то по факту — через доступ к учебным заведениям, распределителям и должностям для детей.

Профсоюзные боссы и «железный закон» в действии

Тот же узор Михельс наблюдал в собственном предмете исследования — профсоюзах. Лидер, избранный низовым голосованием как самый близкий к рабочим, спустя несколько лет пребывания в кресле председателя начинал воспринимать сохранение собственной позиции как непременное условие «защиты интересов рабочих» — формулировка, которая незаметно превращала личную карьеру в общее благо в его собственной риторике. Механизм тут не заговор, а простая асимметрия информации и времени: аппаратчик тратит на организацию все рабочие часы, рядовой член — вечер после смены. Кто лучше умеет вести собрание, тот и выигрывает голосование снова и снова.

Основатели стартапов и совет директоров

Современный вариант того же закона можно увидеть в историях основателей технологических компаний, которых их же собственные советы директоров отстраняли от руля после того, как компания вырастала настолько, что риск-профиль основателя переставал устраивать новых крупных акционеров. Ирония в том, что именно личные качества, которые довели основателя до вершины — готовность к рискованным ставкам, нетерпимость к медленным процедурам — превращаются в помеху, как только целью становится не рост, а удержание уже достигнутого. Институт, построенный бунтарём, довольно быстро начинает вознаграждать не бунтарей, а управленцев статус-кво.

Почему закон «железный», а не просто вероятный

Михельс настаивал именно на слове «железный», а не «вероятный», потому что видел за этим не случайность, а структурную необходимость. Любая группа, которая хочет действовать согласованно — неважно, партия, профсоюз, компания или революционная ячейка — нуждается в разделении труда. А разделение труда неизбежно рождает специалистов по координации, которые со временем накапливают три ресурса, недоступных рядовым членам: техническую компетентность в управлении организацией, контроль над каналами информации внутри неё и психологический авторитет, который сама масса охотно делегирует наверх, потому что управлять самой ей утомительно и неинтересно.

Кто говорит «организация» — говорит «олигархия».

Это не значит, что демократия внутри организаций невозможна в принципе — это значит, что она требует постоянных, сознательных, дорогостоящих усилий по сдерживанию именно этой тенденции, а не возникает сама собой просто потому, что устав организации написан демократическим языком.

Связь с первым томом: почему это не противоречит циркуляции элит

На первый взгляд может показаться, что железный закон Михельса спорит с идеей циркуляции элит Парето — если новая элита неизбежно превращается в копию старой, то какой смысл в восхождении? Но это ложное противоречие. Циркуляция элит объясняет, кто именно оказывается наверху в конкретный момент времени. Железный закон объясняет, что происходит с этим «кто» после того, как он там оказался. Это два разных такта одного и того же часового механизма: система впускает новых людей через узкую щель кризиса, а затем эти же самые люди, оказавшись внутри, начинают вести себя точно так же, как те, кого они заменили — включая заботу о том, чтобы следующая щель открылась как можно позже.

Именно поэтому демократии и автократии, различаясь по способу входа в элиту, поразительно похожи по способу поведения элиты после входа. Выборы в демократии — это институционализированная, ритуализированная версия того самого кризиса, который в автократиях случается редко и стихийно. Но и там, и там, войдя в клуб, новый член довольно быстро начинает вести себя как хранитель клуба, а не как его разрушитель.

Что дальше

В следующей главе мы посмотрим на эмпирическую сторону этого вопроса — на исследование Гиленса и Пейджа 2014 года, которое впервые статистически измерило, чьи именно предпочтения на самом деле определяют политику в современной американской демократии: среднего избирателя или узкой группы с экономическими ресурсами. Это исследование стоит того, чтобы разобрать его подробно — потому что оно превращает всё, о чём мы говорили метафорически, в конкретные цифры.

ТОМ ВТОРОЙ