Лифт, который иногда останавливается
Продолжение: истории восхождения снизу и пределы циркуляции элит
Мальчик, который мыл туалеты
Представьте тайваньского подростка на кухне американской забегаловки Denny's. Он оттирает жир со сковородок и вытирает столы за 2 доллара 65 центов в час. Нарисуйте эту сцену: ночная смена, гудящая неоновая вывеска за окном, пар над мойкой, гора тарелок высотой с самого подростка. Его зовут Дженсен Хуанг. Через тридцать лет он станет одним из самых богатых людей планеты, а компания, сооснователем которой он стал, — Nvidia — определит, кто выиграет гонку искусственного интеллекта XXI века.
Это не история успеха в духе плаката с котятами — «верь в себя, и всё получится». Это данные для теории элит. И если Парето прав, а мы в первом томе показали, что его правота подтверждается на удивление устойчиво, то такие истории должны укладываться в предсказуемый узор. Наша задача в этой главе — найти этот узор, а не просто полюбоваться историями успеха.
Второй набор кейсов: расширяем выборку
В первом томе мы показали классические примеры циркуляции — через революцию, армию и образование. Здесь мы добавим кейсы из мира капитала последних десятилетий, потому что именно там принято рассказывать миф о «чистой меритократии», где происхождение якобы не имеет значения. Проверим, так ли это.
Роман Абрамович: сирота из Коми
Потеряв обоих родителей в раннем детстве, он вырос у родственников в Ухте — промышленном городе на севере Коми, среди пятиэтажек, труб и долгой зимы. Ни связей, ни капитала, ни столичной прописки — стартовые условия хуже, чем у подавляющего большинства советских детей. Триггер восхождения классический для позднего СССР и девяностых: институциональный слом (распад плановой экономики) создал вакуум, в который хлынули те, кто раньше играл в кооперативные игры на грани закона — в его случае, цех по производству пластиковых игрушек в общежитии института. Дальше — нефть, залоговые аукционы, доступ к номенклатурным связям через посредников. Это учебный пример того, о чём писал Восленский: слом старой элиты не уничтожает иерархию как таковую, он лишь на короткое время открывает её двери для тех, кто окажется рядом с этими дверями в нужный момент.
Ли Кашин: пластиковые цветы и 16-часовые смены
В пятнадцать лет он потерял отца и бросил школу, чтобы работать по шестнадцать часов на фабрике пластмасс в Гонконге. Через несколько десятилетий его состояние превысит 35 миллиардов долларов, а его называют одним из самых влиятельных людей Азии. В отличие от Абрамовича, здесь нет слома системы — колониальный Гонконг был стабилен. Триггер другой: рынок труда мигрантов и беженцев из материкового Китая создавал спрос на дешёвые товары, а Ли методично реинвестировал каждый цент, пока не перешёл в недвижимость — классическую нишу для капитала, который не имеет права на ошибку.
Джоан Роулинг: 69 фунтов в неделю
После развода она жила на минимальное пособие, которое, по её собственным словам, было настолько маленьким, насколько это вообще возможно в современной Британии, если не считать бездомности. «Гарри Поттера» она писала в эдинбургских кафе — не потому, что дома было нечем топить (этот популярный миф она сама позже опровергла), а в том числе потому, что маленькая дочь лучше всего засыпала на прогулке в коляске, и спящий ребёнок дарил ей час-другой тишины за столиком. Это не элита политики или капитала — это элита культурного производства, о которой мы говорили в связи с Миллсом: узкий круг людей, чьи имена узнаёт вся планета. Триггер здесь почти лотерейный — издательский рынок с его логикой «победитель получает всё», где один контракт способен вытащить человека из статистической ямы, в которой остаются миллионы таких же талантливых и таких же бедных.
Говард Шульц: продавал кровь, чтобы учиться
Вырос в бруклинском муниципальном доме, где его семье порой не хватало денег на еду, а сам он в студенческие годы сдавал кровь за деньги. Стал коммивояжёром, продающим кофеварки, и наткнулся на маленькую сиэтлскую кофейню под названием Starbucks. Обратите внимание на механизм: не изобретение нового продукта, а захват и масштабирование чужой идеи через должность, которая давала доступ — работа торгового представителя открыла ему дверь, которую он потом выкупил целиком.
Скрытая переменная: право на риск
Здесь стоит остановиться и ввести понятие, которое реже звучит в историях успеха, потому что оно портит вдохновляющую картину. Пол Грэм, сооснователь одного из самых известных стартап-акселераторов Кремниевой долины, заметил закономерность: бедность и низкая социальная мобильность тесно связаны, но подниматься из рабочего класса и подниматься из нищеты — это не одно и то же.
Мало кто из по-настоящему успешных основателей стартапов вырос в отчаянной бедности — хотя расти богатым для этого тоже не обязательно.
Это наблюдение стоит того, чтобы его подчеркнуть, потому что оно бьёт точно в цель нашей книги. Кремниевая долина — это система, которая искренне верит в собственную меритократичность больше, чем любая другая элита в истории. У неё нет наследственных титулов, нет партийных билетов, нет аристократических родословных. И тем не менее даже она отфильтровывает снизу почти всех, кроме тех, кто «просто беден», но не «отчаянно беден» — то есть у кого есть хоть немного семейного буфера, чтобы пережить провал первой попытки, оплатить студенческий кредит, не отправлять деньги домой каждый месяц вместо того, чтобы реинвестировать их в собственный стартап.
Иначе говоря: рынок идей теоретически открыт для всех, но право на риск — главный ресурс восходящего элитария — распределено так же неравномерно, как и капитал. Это именно то, о чём писал Пáрето, когда делил элиту на «львов», готовых к силовому и рискованному действию, и «лис», предпочитающих сохранять то, что уже есть. Бедность отнимает у человека не амбиции, а буфер — подушку, которая превращает риск из фатального в просто неприятный.
Что общего у всех этих историй
Если выстроить эти кейсы — Хуанг, Абрамович, Ли Кашин, Роулинг, Шульц — рядом с примерами из первого тома — Сталиным, Грантом, Карнеги, — проступает один и тот же скелет, только обёрнутый в разные исторические декорации.
Во-первых, почти всегда присутствует какой-то внешний шок, который обесценивает капитал старой элиты быстрее, чем новый претендент успевает состариться: революция для Сталина, деколонизация и приток мигрантов для Ли Кашина, интернет-пузырь для основателей доткомов, распад СССР для Абрамовича. Тихие эпохи почти не производят восходящих — они производят наследников.
Во-вторых, почти всегда есть момент патронажа: кто-то, уже стоящий наверху, замечает новичка и открывает ему дверь — издатель Роулинг, работодатель Шульца, инвестор Хуанга. Одиночное восхождение без единого союзника внутри элиты встречается в источниках значительно реже, чем это принято изображать в биографических фильмах.
В-третьих, у восходящего почти никогда нет права на вторую катастрофическую ошибку — в отличие от наследника, которого система прощает по умолчанию. Это и есть та самая избыточная требовательность к «львам», о которой писал Пáрето: чтобы войти в элиту снизу, обычно нужно быть заметно лучше среднего представителя элиты, который туда уже попал по праву происхождения.
Отрезвляющий вывод
Стоит проговорить прямо то, что подсказывает вся эта глава: истории восхождения впечатляют именно потому, что они статистически редки. Мы помним имена Хуанга и Роулинг ровно потому, что на каждого из них приходятся тысячи людей с похожим стартовым положением, похожей мотивацией и похожим трудолюбием, которые никуда не поднялись — просто потому, что не встретили своего институционального слома, своего патрона или своего оптимального окна на рынке.
Это не отменяет циркуляцию элит как явление — она реальна, и без неё правящий слой любой системы закостенел бы и погиб, как показал Михельс на примере партийных олигархий. Но она устроена не как открытая дверь, а как узкая щель, которая на короткое время приоткрывается в момент кризиса, и через неё успевают проскочить единицы — обычно те, у кого уже был хоть какой-то минимальный буфер, талант к организации и чуть больше удачи, чем у соседа по бараку, фабрике или коммунальной кухне.
В следующей главе мы посмотрим на обратную сторону этого процесса: что происходит с теми, кто поднялся — удерживают ли они те же принципы, за которые боролись, или, как предсказывал железный закон Михельса, довольно быстро начинают вести себя точно так же, как элита, которую они сменили.
ТОМ ВТОРОЙ