Ваш голос считается. Но не так, как вы думали
Продолжение: исследование Гиленса и Пейджа и цена демократического мифа
1779 законопроектов
Представьте двух исследователей, которые вместо того, чтобы спорить о демократии в терминах философии, решили её просто измерить. Мартин Гиленс из Принстона и Бенджамин Пейдж из Северо-Западного университета взяли 1779 конкретных политических вопросов, обсуждавшихся в США с 1981 по 2002 год — от повышения минимальной зарплаты до дерегулирования рынков — и для каждого из них сопоставили три вещи: чего хотел средний избиратель, чего хотели экономически обеспеченные американцы, и чего хотели организованные группы интересов. А затем посмотрели, что из этого на самом деле стало законом.
Результат, опубликованный в 2014 году, стал одной из самых цитируемых и самых неудобных статей в современной политической науке — неудобных именно потому, что она не давала укрыться ни одной из сторон политического спектра за привычными лозунгами.
Что показали цифры
Когда предпочтения среднего избирателя и предпочтения экономической элиты совпадали, закон принимался с высокой вероятностью — но это ничего не доказывает само по себе, потому что совпадение может быть случайным. Настоящая проверка начинается там, где интересы расходятся.
И здесь авторы получили результат, который стоит процитировать в его буквальной сдержанности, потому что смягчённый пересказ его бы обесценил.
Средние граждане обладают лишь незначительным независимым влиянием на политику, близким к нулю.
Иными словами: когда состоятельное меньшинство хотело одного, а большинство — другого, итоговое законодательство статистически предсказывалось предпочтениями меньшинства, а не большинства. Голос среднего избирателя, если убрать из уравнения его случайное совпадение с голосом элиты, почти не менял вероятность принятия закона.
Важная оговорка, которую обязаны сделать сами авторы
Гиленс и Пейдж не утверждали, что выборы бессмысленны, а голосование — театр. Их модель измеряла средние эффекты по тысяче с лишним вопросов за два десятилетия, а не предсказывала исход конкретного референдума. Средний избиратель не проигрывает каждый раз — он проигрывает статистически, в среднем, там, где интересы расходятся, и выигрывает в основном тогда, когда его интересы и так совпадают с интересами тех, кто реально принимает решение.
Это различие принципиально для нашей книги, потому что оно снимает карикатурное прочтение — будто демократия это фасад в буквальном, циничном смысле, а выборы — спектакль для толпы. Реальность тоньше и потому убедительнее: институты демократии совершенно реальны, подсчёт голосов совершенно честен, но канал влияния на итоговую повестку устроен так, что экономические ресурсы конвертируются в политическое влияние эффективнее, чем количество бюллетеней.
Почему это не аномалия, а системная особенность
Вспомните механизм, который мы разбирали в первой главе этого тома — право на риск как ресурс, распределённый неравномерно. У политического влияния тот же паттерн. Организовать эффективное лоббирование, профинансировать экспертизу законопроекта, обеспечить постоянное присутствие юристов на слушаниях в комитетах — всё это требует не разового усилия, а устойчивого потока ресурсов, который есть у организованных групп интересов и практически недоступен рассредоточенному большинству избирателей, у каждого из которых на кону лишь малая доля личного интереса и почти нет стимула тратить на это время.
Манкур Олсон описывал эту асимметрию ещё в 1965 году в терминах логики коллективного действия: маленькая группа с большим индивидуальным выигрышем от каждого лоббируемого решения организуется почти всегда успешнее, чем огромная группа с крошечным индивидуальным выигрышем на человека — даже если совокупный интерес большинства значительно превышает интерес меньшинства. Гиленс и Пейдж дали этой логике эмпирическое измерение на реальном законодательном материале.
Смыкание с первым томом: демократия и автократия сближаются
Именно здесь наша центральная идея получает самое строгое подтверждение. Формальный вход во власть в демократии и автократии различается радикально — бюллетень против кооптации, конкурентные выборы против назначения сверху. Но если Гиленс и Пейдж правы, то механизм удержания повестки в демократии устроен так же, как и в любой олигархии: узкая группа с концентрированными ресурсами эффективно продавливает свою повестку, а рассредоточенное большинство служит скорее легитимирующим фоном, чем реальным источником решений.
Дал, чью теорию плюрализма мы обсуждали как главный контраргумент в начале книги, предполагал, что множественность конкурирующих групп интересов сама по себе гарантирует баланс и не даёт ни одной группе доминировать постоянно. Данные Гиленса и Пейджа ставят это предположение под серьёзное сомнение: конкуренция групп интересов существует, но она устроена не как турнир равных, а как турнир, где входной билет стоит тем дороже, чем меньше у тебя личных ресурсов — то есть турнир, чей результат предсказуем заранее чаще, чем должен бы быть в честной модели плюрализма.
Что дальше
В следующей главе мы посмотрим на естественное возражение, которое неизбежно возникает на этом месте у внимательного читателя: если элиты структурно так похожи в демократиях и автократиях, почему тогда жизнь рядового человека в них так разительно отличается? Мы разберём, что именно — если не механизм отбора власти — объясняет эту разницу, и почему ответ на этот вопрос важнее, чем кажется на первый взгляд.
ТОМ ВТОРОЙ